« У тихой реки | Главная | Пятьсот веселый. Часть 2 »
Пятьсот веселый. Часть 1
Автор: Калуга
Легко сказать — уехать из Москвы в сторону Киева осенью сорок пятого года! Дежурный военного коменданта разводил руками и качал беспомощно головой. Он был измордован бесконечными вопросами и жалостливыми просьбами. Никто и ничто не могло вывести его из состояния безразличия.
Мест не было даже для офицерского состава. На что же было надеяться мне — простому солдату? А ехать что ни говори — надо. Правда, я мог позволить себе роскошь провести в Москве еще денек или два. Но кто даст гарантию, что за это время движение на железной дороге войдет в нормальную колею и появятся в поездах свободные места, либо комендант подобреет. А ехать надо!
На вокзале творилось что-то невообразимое: военные, гражданские, женщины с детишками, с мешками, баулами, узлами, старухи, какие-то подозрительные личности… Ей-богу, весь белый свет взбаламутился, люди подряд снялись со своих мест и ринулись на поезда. Они ночевали на вокзалах у билетных касс, обживали в залах ожидания скамьи, привыкали к хриплому голосу репродукторов и равнодушной вежливости милиционеров, к вокзальной сутолоке и спертому воздуху. Успевали завести знакомства, сродниться почюседски, поссориться, излить друг другу свои горести и поделиться заботами… В то время, если бы понадобились авиабилеты Новосибирск помог бы купить их с хорошей скидкой, поскольку там расположено «Агентство «ДАВС». А мне все это ни к чему. Я человек военный, холостой. Мне некогда рассиживать на скамейках вокзала. Точно в срок я должен быть в части, хотя в запасе у меня несколько суток.
И вдруг узнаю, что формируется и даже сформирован поезд на Одессу. Номер его пятьсот девятый. Поезд дополнительный, идет вне расписания.
Я кинулся к окошечку коменданта.
Да, поезд существовал, а отправлялся из Москвы в восемнадцать ноль-ноль. И на него не надо было компостировать билеты — садись в любой вагон, где будет место, и езжай. Даже не верилось, что есть такое благо. Я успел на продпункте запастись продуктами на дорогу и кинулся на перрон искать свой поезд. Но никто не знал, где стоит этот пятьсот девятый. И только стрелочник указал тупичок, в котором следует искать состав.
Это был обычный товарняк. Старые теплушки, исколесившие по фронтовым дорогам не одну тысячу верст, с забитыми досками окнами, сиротливо смотрели черными проемами распахнутых ворот. Правда, у некоторых теплушек ворота были задвинуты, а над крышами из тонких труб курился дымок и снопами летели искры.
Я постучался в один из обжитых вагонов и попросил пустить.
— Чего тебе надо? — спросил скрипучий мужской голос.
— Ехать надо! Отворяй!
— А здесь и без тебя тесно. Дверь чуть сдвинулась. Видимо, из
вагона решили посмотреть, что я за птица. Внутри было тихо-тихо. Я не поверил, чтобы было тесно, и крикнул:
— А ну отворяй без разговоров! Быстро!
Иногда крик действует лучше всякой просьбы. Сработал он безотказно и на сей раз. На меня пахнуло теплом и дегтем. Я вскочил в теплушку и осветил ее фонариком.
— Тесно! — произнес я с усмешкой.— Ну и жук ты, дядя! Солдата решил объегорить. Дай-ка я гляну на твою физиономию.
Мой фонарик осветил грузную фигуру бородатого мужика, чем-то смахивающего на цыгана, сидевшую на мешке возле железной печки женщину в нескольких платках и большом клетчатом пледе, и девушку, а может быть девочку, худенькую, на вид пугливую, одиноко стоявшую у нар, которые занимали часть вагона.
— Слушай, борода,— сказал я возмущенно,— да здесь места хватит целой роте! Чего ж ты темнишь?
Мужик молча прошел от двери к печке и сел на чурбак. Он протянул большие руки к раскаленным стенкам железки и не сказал мне ни слова. Он понимал бесполезность спора со мною, человеком военным, возможно, вооруженным, победителем. Откуда ему знать, что я за птица, а вдруг и на родной земле после войны я по-прежнему хочу воевать и побеждать.
Он негромко откашлялся в кулак и расправил пятерней бороду. А потом принялся водить вокруг стенок печки растопыренными пальцами, словно бы обряд заклинания совершал. А женщина, что сидела рядом с ним, вдруг начала часто и тяжело вздыхать и качать головою. И только в темном углу, куда не доходил отсвет от печки, притихшей мышкой стояла девочка. Будто бы ее не было вовсе на свете, будто бы она почудилась мне в первую минуту. Я даже нарочно прислушался, но из кромешной темноты этой маленькой коробки на колесах не долетало ни звука.
За день я чертовски измотался. Устало опустившись на корточки перед печкой, я отворил дверцу и подставил себя красному жару раскаленного антрацита. Жар опалил мне легонько кожу лица и рук, и я почувствовал, что добрею, становлюсь покладистым. Я знал, что в эту минуту они рассматривают меня. Пожалуйста! Чего таиться. Я поднял лицо и даже улыбнулся, хотя минуту назад эти люди не хотели пускать меня к теплу. Я не был злопамятным.
Посмотрев на часы, переделанные еще до войны из карманных в наручные, я сказал:
— Сейчас поедем.
— Так уж и сейчас! — удивилась женщина и уставилась на меня темными глазищами. По акценту я угадал в ней еврейку.
— И закройте две,рцу! Уголь потухнет. Вам, может быть, не далеко ехать или вы такой горячий… А нам до самого конца! О, господи!
— А курить можно?—спросил я, прикрыв дверцу печки.
— Курите, в таком амбаре, слава богу, не задохнешься.
Мы замолчали, за стенками вагона тоже было тихо-тихо. Только где-то на дальних путях .пугливо всхлипывал маневровый паровозик да слышались свистки сцепщиков и рожки стрелочников. Я отыскал в углу вагона пустой ящик, уселся на него, приготовившись коротать долгую осеннюю ночь. Меня не смущало то, что спать придется сидя. То ли было за эти годы! Спали в окопах на снегу, в мокрых блиндажах, в машинах, на танковой броне и просто на ходу. А в тепле, возле печурки, под убаюкивающий стук колес — одно удовольствие. Я поднял воротник полушубка и, дыша кисловатым запахом овчины, закрыл глаза.
Вскоре задремал. А проснулся от барабанящего стука. Вскочил и сразу ошалел. Где я? Почему темень? Кто стучит? Насилу сообразил: ломились в наш вагон. Пьяно кричали и матерились. Я осветил фонариком нары. Мои спутники молчали, выжидали дальнейшего. Я понимал, чего они боялись.
— Чего гремишь? —крикнул я.
— Отворяй! —пьяно галдели снаружи.
— Проходи, цроходи дальше! — приказал я.
— А по какой такой причине? Хочу здесь!
— А больше ничего не хочешь? Говорят иди! Здесь воинская команда.
За воротами притихли.
— Может, и правда, подадимся дальше? — неуверенно предложил какой-то тенорок.
— Черт с ними, пойдем,— согласился тот, что кричал.— По мне все едино. Пойдем, где бабы.
Я сдвинул ворота. Состав стоял на маленькой станции, холодный ветер гнал по путям колючую снежную порошу, тускло поблескивали накатанные рельсы, пахло кисло серой и промасленным мерзлым металлом.
— Что за станция? — спросил я у проходившего мимо железнодорожника.
— Малый Ярославец.
— От Москвы-то далеко?
— Сто двадцать верст.
— Эко отмахали! Десятый год девяту версту…— удивленно произнеся, не обращаясь ни к кому. Зевнул и плотно задвинул ворота. Потом вернулся на свой ящик и закурил. Тоскливо мне стало, зябко и одиноко, будто где-то заблудился или потерялся. Отвык я от такого ничегонеделанья. А спать как назло не хотелось. Стал думать, вспоминать недавний отпуск. Вот ведь тоже! И вспомнить нечего. А как вначале рисовался, как завидовала братва в роте. Двадцать дней! Ходи себе по гостям, дури девкам головы, наслаждайся гражданкой.
Так казалось вначале. А на самом деле все иначе получилось. В гости ходить особенно было не к кому. Медалями удивлять — не ново. Девчата — те не дуры, случайных связей не желали.
Отдельная благодарность:
Страницы: 1 2
Темы: Рассказы о Калуге |
- Ничего не найдено
Отзывы
Вы должны войти, чтобы оставлять комментарии.